0


Главная
Главная
 
Опровержения Опровержения
 
Электронные версии книг - скачать
Книги
 
"Гарри Поттер" в Церкви: между анафемой и улыбкой Версия для печати Отправить на e-mail
Оглавление
"Гарри Поттер" в Церкви: между анафемой и улыбкой
Были ли античные мифы в средневековой школе?
Демонична ли нелюдь?
Сказка – гробница мифа
На что намекает “Гарри Поттер”
Сатанистка Роллинг
Когда стыдно быть православным…
Правда “Гарри Поттера”
Налево пойдешь…Направо пойдешь…
Сноски
Предыдущая страница   Следующая страница
<< В начало < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > В конец >>

Были ли античные мифы в средневековой школе?

И византийские дети читали волшебные сказки. Причём не только дома. Изучение языческих мифов пронизывало всё школьное образование. “Император Феодосий, немилосердно преследующий повсюду язычество, не решается изгнать его из школы... Как только христианство проникло в зажиточные классы, оно столкнулось с системой воспитания, которая пользовалась всеобщим расположением. Оно не скрывало от себя, что это воспитание было ему враждебно, могло необыкновенно вредить его успехам и что даже в побеждённых им душах оно поддерживало воспоминание и сожаление о старом культе. Христианство уверено, что воспитание продлило существование язычества и что в последних столкновениях грамматики и риторы были лучшими помощниками его врагу, чем жрецы. Церковь это знала, но ей было также известно, что у неё не хватит сил отдалить молодёжь от школы, и она охотно перенесла зло, которому не могла помешать. Всего страннее, что после победы, сделавшись всесильной, она не искала возможности принять участие в воспитании, изменить его дух, ввести туда свои идеи и своих писателей и таким образом сделать его менее опасным для юношества. Она этого не сделала. Мы уже видели, что до последних дней язычество царило в школе, а Церкви, господствовавшей уже два века, не пришло на ум или у неё не было возможности создать христианское воспитание”[19].

Но был, был император, который предложил христианам встать на решительную борьбу за освобождение христианских школ от языческого наследия.

К этому аскетическому максимализму в своё время подталкивал христиан император Юлиан Отступник (правда, государственно-насильническими мерами, а не проповедью или примером).

Воспоминание об этом историческом деятеле четвёртого столетия христианской эры вполне уместно: и тогда, как и в нынешних дискуссиях вокруг “Гарри Поттера”, обсуждался вопрос о том, каково отношение Церкви с нецерковной культурой. Должна ли Церковь очертить вокруг себя огненный круг, через который ничто внешнее не должно проникать? Должно ли отношения между Церковью и миром нехристианской культуры мыслить в категориях войны – “удар”, “защита”, “блокада”, “захват”?…

Итак, в том самом четвёртом веке юного Юлиана его старшие царственные родственники хотели отдалить от престола. И ради этого готовили его к карьере епископа. Он получил неплохое представление о церковных правилах, но предпочёл языческую философию (как ни странно, но исторический триумф христианства пришёлся на пору высшего – со времён Платона и Аристотеля – взлёта античной философии). Не прошло и полувека с той поры, как дядя Юлиана – император Константин Великий – обратился к христианству. Когда же Юлиан всё же взошёл на трон, он попробовал повернуть вспять колесо истории. И для этого он использовал не только свою власть, но и своё знание христианства.

 Ссылаясь на евангельские заповеди, осуждающие сутяжничество, Юлиан, например, издал законы, запрещающие христианам обращаться в суды. Ссылаясь на евангельский призыв к нестяжанию, Юлиан конфисковывал имущества христиан, при этом ядовито замечая, что он “облегчает христианам  путь к небу”[20]. Ссылаясь на то, что “военное дело несовместимо с заветами Евангелия”, он изгнал из армии христиан.

Но тогда св. Григорий Богослов рассудительно возразил ему: “Ты, мудрейший и разумнейший из всех, ты, который принуждаешь христиан держаться на самой высоте добродетели, – как не рассудишь того, что в нашем законе иное предписывается, как необходимое, так что не соблюдающие того подвергаются опасности, – другое же требуется не необхо­димо, а предоставлено свободному произволению, так что соблю­дающие оное получают честь и награду, а не соблюдающие не навлекают на себя никакой опасности? Конечно, если бы все могли быть наилучшими людьми и достигнуть высочайшей сте­пени добродетели – это было бы всего превосходнее и совершен­нее. Но поелику Божественное дóлжно отличать от человече­ского, и для одного – нет добра, которого бы оно не было причастно, а для другого – велико и то, если оно достигает средних степеней, то почему же ты хочешь предписывать законом то, что не всем свойственно, и считаешь достойными осуждения не соблюдающих сего? Как не всякий, не заслуживающий наказания, достоин уже и похвалы, так не всякий, не достойный похвалы, посему уже заслуживает и наказание” (Слово 4. Первое обличительное на царя Юлиана)[21].

Запомним эти слова… Оказывается, для христианина дозволительное может не совпадать с “духоподъемным”. Св. Василий Великий – друг св. Григория Богослова – так говорил о таких поступках и жизненных ситуациях, которые позднее в христианской этике будут названы “адиафорными” (нравственно безразличными, то есть и не добрыми и не греховными): “Есть как бы три состояния жизни, и равночисленны им действования ума нашего. Ибо или лукавы наши начинания, лукавы и движения ума нашего, каковы, например, прелюбодеяния, воровство, идолослужения, клеветы, ссоры, гнев, происки, надмение и всё то, что апостол Павел причислил к делам плотским (Галат. 5, 19-20); или действование души бывает чем-тo средним, не имеeт в себе ничего достойного ниосуждения, ни похвалы, каково, нaпpимер, обучение искусствам ремесленным, которые называем средними, потому что они сами по ceбе не клонятся ни к добродетели, ни к пороку. Ибо что за порок в искусстве править кораблём или в искусстве врачебном? Впрочем, искусства сии сами по ceбе и не добродетели, но по произволению пользующихся ими склоняются на ту или другую из противоположных сторон”[22].

Вот продолжение этой мысли “о среднем и безразличном”  в другом письме св. Василия: “Здравие и болезнь, богатство и бедность, слава и бесчестие, поелику обладающих ими не делают добрыми, по природе своей не суть блага; поелику же доставляют жизни нашей некоторое удобство, то прежде поименованные из них предпочтительнее противоположных им, и им приписывается некоторое достоинство”[23]. Кроме того, аристотелево-стоическое учение об адиафорных поступках было воспринято блаж. Августином, Климентом Александрийским (Строматы 4,26), Оригеном (На Числа 16,7; На Иоанна 20,55), Тертуллианом, Лактанцием, св. Амвросием Медиоланским, блаж. Иеронимом, св. Иоанном Кассианом[24].

Значит, и несовершенное может быть принято и разрешено. Значит – хотя бы “на полях” христианской культуры может быть и чисто риторическое (а не духовное) упражнение и улыбка. И сказка.

Но император Юлиан Отступник предложил христианам быть предельно серьёзными. Законом от 17 июня 362 года он предложил им не изучать классическую литературу (ибо она вся пропитана мифами), не беседовать об этих книгах с детьми, то есть – отказаться от преподавания в светских школах.

Даже среди языческих писателей эта мера вызвала возмущение: “Жестокой и достойной вечного забвения мерой было то, что он запретил учительскую деятельность риторам и грамматикам христианского вероисповедания”, – писал языческий историк (Аммиан Марцеллин. Римская история 22,10).

Надежда Аммиана не сбылась. Спустя полстолетия Августин, прежде чем упомянуть о мучениках Юлиановой эпохи, как самый яркий пример страдания христиан при том царствовании вспоминает именно эту меру: “Разве он не гнал Церковь – он, запретивший христианам и учить, и учиться свободным наукам?” (О Граде Божием 18,52).

Проживший юношеские годы в христианской среде, Юлиан знал болевые точки Церкви. И своим запретом ударил по одной из них. Мол, это ведь будет только честно: раз вы считаете, что эллинские мифы – это выдумки и сказки, а школьная хрестоматия состоит из текстов, постоянно пересказывающих или упоминающих эти мифы, то зачем же вам, христианам, изучать эти наши, языческие книги? Юлиан говорил, что воспитание молодёжи можно доверить только тем учителям, чья чест­ность вне подозрений. А прикидываться, будто ты восхища­ешься Гомером и Платоном, на деле видя в их сочинениях лишь сплошную цепь заблуждений, означало, по его мне­нию, отступить от честного поведения и выказать тем самым неспособность учить других. “Поелику боги даровали нам свободу, – заявил Юлиан, – мне кажется достойным пори­цания учиться у людей тому, что они сами считают дурным. Если эти люди (то есть христианские учителя) счи­тают мудрыми тех, чьи труды пытаются толковать, то пусть подражают и их благочестию в отношении богов. Если же, напротив, они считают, что эти авторы заблуждались во всём, что касается наиболее почитаемых Сущностей, то пусть лучше идут в галилейские храмы и составляют ком­ментарии к Матфею и Луке”[25].

Император предложил оставить школьные и университетские кафедры для тех, кто ещё верен язычеству (парадоксальность сложившейся ситуации состояла в том, что жрецы традиционных языческих культов почему-то отказывались браться за перо и защищать свои веры[26] – так что насаждать язычество пером и мечом пришлось самому императору)…

Юлиан рассчитывал, что среди христиан победят настроения тех суеверных ревнителей, которые боялись всего нецерковного. Такие люди в тогдашней Церкви были. Они всерьёз были озабочены вопросами типа “можно ли христианам покупать и есть плоды из огородов, принадлежащих языческим храмам” – и Августину Блаженному приходилось их успокаивать (Августин. Послание 46)[27]. Они, конечно, охотно подчинилась бы этому императорскому указу. И тем самым стали бы жертвой провокации. “Другие меры, принятые против христиан, вре­дили им в настоящем, это же отнимало у них будущее. Их детям придётся или продолжать заниматься в школах ораторов и филосо­фов, обратившихся совершенно в язычников, и тогда они не устоят против соблазна этого учения, которое возвратит их к прежней ве­ре; или же они перестанут посещать школы и через некоторое вре­мя, лишённые благодетельного учения, которое образует людей, мало-помалу утратят прекрасные качества греческого ума и обра­тятся в варваров, и секта таким образом мало-помалу окончательно угаснет во мраке и невежестве”[28].

Но, к счастью для христиан, устами Церкви той поры были не пугливые суеверы, а св. Григорий Богослов. Себя он называл филологом (“любителем словесности”) и об указе Юлиана отозвался так:

“Тогда как дар слова есть общее достояние всех словесных тварей, Юлиан, присвояя его себе, ненавидел в христианах, и о даре слова судил крайне неразумно. Во-первых, неразумно тем, что злонамеренно, по произволу, толковал наименование, будто бы эллинская словесность принадлежит язычеству, а не языку. Почему и запрещал нам образоваться в слове, как будто такое наше образование было похищением чужого добра. Но cиe значило то же, как если бы не дозволять нам и всех искусств, какие изобретены у греков, а присвоять их себе по тому же сходству наименования” (Слово 4. Первое обличительное на царя Юлиана).[29] “Но я должен опять обратить моё слово к словесным наукам; я не могу не возвращаться часто к ним; надобно поста­раться защитить их по возможности. Много сделал богоотступник тяжких несправедливостей, но особенно, кажется, в этом он нарушал законы. Да разделят со мною моё негодование все любители словесности, занимающиеся ею, как своим делом, люди, к числу которых и я не откажусь принадлежать. Ибо всё прочее оставил я другим, желающим того – оставил бо­гатство, знатность породы, славу, власть. Одно только удерживаю за собою, – искусство слова. Если же всякого гнетёт своя ноша, как сказал Пиндар, то и я не могу не говорить о любимом предмете. Итак, скажи нам, легкомысленнейший из всех: откуда пришло тебе на мысль запретить христианам учиться словесности? Это была не простая угроза, но уже закон. От­куда же вышло cиe и по какой причине? Какой красноречивый Гермес (как ты мог бы выразиться) вложил тебе cиe в мысли? Словесные науки и греческая образованность, говорит он, – наши, так как нам же принадлежит и че­ствование богов; а ваш удел – необразованность и грубость, так как у вас вся мудрость состоит в одном: веруй… Как же ты докажешь, что словесные науки тебе принадлежат? А если они и твои, то по­чему же мы не можем в них участвовать, как того требуют твои законы и твоё бессмыслие? Какая это греческая обра­зованность, к которой относятся словесные науки, и как можно употреблять и разуметь cиe слово? Ты можешь сказать, что греческая образованность относится или к языческому верованию, или к народу и к первым изобретателям силы языка греческого. Если это относится к язы­ческому верованию, то укажи, где и у каких жрецов пред­писана греческая образованность, подобно, как предписано, что и каким демонам приносить в жертву? Кому же из богов или демонов посвящена образованность греческая? Да если бы это было и так: всё, однако, не видно из сего, что она должна принадлежать только язычникам, или, что общее достояние есть исключительная собствен­ность какого-нибудь из ваших богов или демонов; подобно как и другие многие вещи не перестают быть общими от того, что у вас установлено приносить их в жертву богам” (Там же)[30].

Почему те святые могли таким спокойным взором смотреть на языческую культуру? Да потому что они верили во Христа. Христианам ли – бояться? “Если Бог за нас, кто против нас?” (Рим. 8, 31). Оттого и говорил в третьем веке Климент Александрийский: “Для нас вся жизнь есть праздник. Мы признаём Бога существующим повсюду… Радость составляет главную характеристическую черту Церкви” (Строматы 7,7 и 16). Так переживая Евангелие, Климент мог улыбнуться и по интересующему нас поводу: “Есть между нами немало людей, боящихся эллинской философии, подобно тому как дети боятся привидений” (Строматы 6,10).

И св. Василий Великий радовался своей вере. Умел передавать эту радость и эту веру другим. А потому не боялся посылать своих духовных чад на воспитание к нецерковным учителям. “Стыжусь, – писал Василий своему бывшему учителю знаменитому ритору Ливанию, – что представляю тебе каппадокиан (земляки св. Василия – А. К.) поодиночке, а не могу убедить всех взрослых заниматься словесностью и науками и избрать тебя в этом занятии наставником. А так как невозможно достигнуть, чтобы все за один раз избрали, что для них самих хорошо, то и посылаю к тебе поодиночке, кого только уговорю”[31].

Знаете, к кому посылал своих учеников св. Василий? – К языческому наставнику.

Это тот самый Ливаний, который на смертном одре со скорбью ответил своим близким на вопрос, кого из своих воспитанников он желал бы назначить своим преемником по школе – “Иоанна, если бы не похитили его у нас христиане” (Созомен. Церковная история. 8,2). Так язычник Ливаний сказал об Иоанне, которому предстояло войти в историю с прозвищем Златоуст.

Впрочем, Ливаний был действительно достойный человек – например, он ходатайствовал перед императором Юлианом о помиловании христиан: “Если Орион думает о богах иначе, чем мы, то это заблуждение вредит только ему одному, но нисколько не служит причиной его преследовать”[32].

Конечно, посылая христианских юношей на учёбу в языческие школы, св. Василий предостерегал их: “Не должно однажды навсегда предав сим мужам кормило корабля, следовать за ними, куда ни поведут, но заимствуя у них всё, что есть полезного, надобно уметь иное и отбросить… Нам предлежит подвиг, для приготовления к которому надобно беседовать и со стихотворцами, и с историками, и с ораторами, и со всяким человеком, от кого только может быть какая либо польза к попечению о душе”[33]. То, что христианам удавалось жить по этому правилу, свидетельствует Юлиан Отступник: “Нас колют нашими же стилями[34], то есть ведут против нас войну, вооружившись произведениями наших же писателей” (Феодорит Кирский. Церковная история 3,8)

Это было в четвёртом веке. Сейчас уже век двадцать первый. И дискуссии возобновились по тем же самым вопросам: можно ли христианскому ребёнку читать не-христианские книги? Вспоминая реакцию св. Григория Богослова на юлианов указ, я и сегодня спрашиваю: зачем же христианам уходить из мира детской и школьной культуры? Зачем помогать Отступнику?

Чего мы испугались? Просто того, что где-то рядом с нами кто-то читает детские сказки, в которых действуют персонажи языческих мифов…

Так, может, не будем выставлять своё маловерие напоказ? Не будем позорить Православие? Ну почему мы считаем апостольскую веру столь слабой, что всё время пробуем её спрятать от дискуссионного сопоставления, защитить полицейскими и цензорскими ограждениями?

Катится какая-то цепная реакция: преизобилие наших страхов мешает понять суть нашей веры и надежды, плохое знание своей веры опять же порождает увлечённость новыми волнами паники…

Чтобы не сорваться в  апокалиптической истерике,  надо знать церковную традицию – во всей её сложности и многообразии. Церковная история учит реализму: ну не все святые и не всё свято. Не всегда жизнь идёт по правилам[35]. Если эту пестроту (не в себе, не в своей душе, а в других) не терпеть, то легко стать инквизитором, сжигающим прежде всего свою душу (в постоянном раздражении и осуждении), а затем – тела и книги других людей.

Легко, очень легко разгромить “Гарри Поттера” с позиций православного “Закон Божия” (при том условии, что признаком опровержения и разгрома согласиться считать отклонение от церковного канона).

Насколько легко разгромить даже Андерсена, продемонстрировал один участник интернет-дискуссии по “Гарри Поттеру”: “Шёл солдат – раз-два! раз-два! Увидел старушку, попросила та за огнивом в дупло слазить, посулила денег. Слазил, деньги взял, огниво взял, но бабке не дал, а саму прибил – просто так, потому что он бравый солдат – раз-два! раз-два! – а она – дурная бабка. Потом бесовским огнивом украл принцессу, той же бесовской силой прибил законного монарха и сам сел на трон. Вот молодец солдат! Раз-два. И все ведь читали в детстве. И что? Теперь подсознание требует прибить старушку, раз-два!? Не верю я в пагубное действие на детей игровых детских книг, особенно когда игровой момент как раз и показан, как у Роулинг, довольно нравственно”[36].

Разгромить легко. Достаточно любой детской книжке и игре задать вопрос: “А одобрил бы это преподобный Иосиф Волоцкий?”. Ну, конечно, не одобрил бы.

Средневековые подвижники не одобрили бы ни этих, ни других сказок. Прежде всего потому, что церковная средневековая книжность была всецело моралистична, назидательна, она всегда проповедовала идеал и требовала ему соответствовать.

Отчего-то средневековая – господствующая – Церковь стала более опасливой, чем Церковь позднеантичная – гонимая.  В средневековом мире, в котором язычников стало совсем мало, христиане стали отчего–то их бояться больше, чем в “золотой” (и пограничный) век Григория Богослова, Иеронима, Василия Великого…

Да, средневековье создало свою дивную культуру. Но в этой культуре не было места для ребёнка.

Средневековая культура вообще не интересовалась ребёнком, рассматривая дитя просто как маленького взрослого. Основу её библиотеки составляли книги, написанные монахами и для монахов. Великие книги. Мудрые советы. Но в итоге, как оказалось, христианскую педагогику нельзя импортировать из средневековья. Её там просто не было: “идеал благонравного ребёнка – тихий, рассудительный маленький старичок”[37].

“Домострой” просто запрещает отцу улыбаться своим детям: “Не жалея, бей ребёнка… Воспитай дитя в запретах… Не улыбайся ему, играя… Сокруши ему ребра, пока растёт”[38].

Так что православную педагогику приходится разрабатывать сейчас – совмещая наработки светской педагогики и возрастной психологии ХХ века с этикой древнего Православия.

Именно современности приходится сочинять “православные сказки”, и эти попытки оказываются порой неуклюжими, а порой и просто жуткими. Вот, например, сказочка новых “опричников”: “…И тут очнулись русские люди, обрадовались, помолились Богу и Он дал им Грозного Царя. Теперь на том Царстве Грозный Царь всех колдунов и вещунов на кострах сжигает. Конец и Богу слава!”[39]. Вот их песенки: “...И не будет зоны, лагерей и тюрем, все враги России будут казнены. Мы врага настигнем по его же следу и порвём на клочья, Господа хваля..." (Жанна Бичевская)[40]. Вот их поэзия: “И Ты, Христе, в нас зацарюешь, Всеосвяти ж нас в век и век. На враг же наших всех наплюет Сладчайший Богочеловек”[41].

А ведь это логично: кто не может зажигать детей радостью своей веры, в конце концов будет сжигать тех, кто поводы к своей радости нашёл на стороне.

Эти “опричники” боятся, что сказки про Гарри Поттера толкнут детей в объятия антихристианства. Им и в голову не приходит, что именно в случае осуществления их мечты о торжестве православных инквизиторов и палачей люди, увидев зло, творимое “православными”, и кинутся к “добру”, творимому гуманистом-антихристом. По замечательному слову М. Маркиша – “Человек остаётся человеком: неприязнь к неправде в нём неискоренима. Когда нас уже будет тошнить от мелких скучных частых полуправд – в каждой конфессии, в каждой церкви своя – тогда предложат нам взамен супернеправду, одну, глобальную, мощную, яркую – последнюю”[42]…

Странно: в советские времена христиане не боялись отдавать своих детей в пионеры, а сегодня боятся даже православных скаутских организаций. В советские времена не боялись, что в школе проходят советские мифы; сегодня всё не-православное страшит...

 И тут уже мы подходим к гораздо более серьёзному и печальному вопросу: ну почему в православной среде сегодня принято всего пугаться (начиная с интернета, фотовспышек, ИНН, и кончая сказками)? Почему критерием ортодоксальности сегодня становится мера испуганности? Эти волны страхов, расходящиеся от некоторых церковных проповедников (и от всех приходских сплетниц) не есть ли симптом серьёзной болезни?

А раз уж оказался упомянут царь Иван Грозный, то стоит вспомнить и то, что как раз его отношение к “забаве” бывало трезвым, то есть – не-суровым, не-грозным. Полемизируя с показным благочестием Андрея Курбского, царь писал ему: “Что же до игр, то лишь снисходя к человеческим слабостям, ибо вы много народа увлекли своими коварными замыслами, устраивал я их для того, чтобы он нас, своих государей признал, а не вас, изменников, подобно тому как мать разрешает детям забавы в младенческом возрасте, ибо когда они вырастут, то откажутся от них сами или, по советам родителей, к более достойному обратятся, или подобно тому, как Бог разрешил евреям приносить жертвы – лишь бы Богу приносили, а не бесам. А чем у вас привыкли забавляться?”[43].

В общем – пока сказка не подменяет собою веру, а “игра” – серьёзность “общего служения”, Литургии, до той поры мир игры обычен (средневековье хорошо умело различать и порою примирять то, что предписано церковным каноном, а что – народно-государственным “обычаем”). Волшебная сказка – это обычай. Наличие нечисти и волшебства в сказке – тоже обычай. Бунт же против обычая есть что? – модернизм. Что бы ни думали о себе сами христиане, протестующие против сказки про Гарри Поттера (себе они кажутся традиционалистами), на деле их позиция – позиция модернизма.

Совсем недавно радикал-модернисты – большевики – пробовали запретить сказки (слишком много сверхъестественного и чудесного). Но вовремя одумались. Сегодня православные неофиты пробуют лишить своих малышей сказок (“нечистая сила” и т.п.). И это тоже модерново и тоже неумно.


Предыдущая страница   Следующая страница
<< В начало < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > В конец >>
 
Страница сгенерирована за 0.002284 секунд