0


Главная
Главная
 
Опровержения Опровержения
 
Электронные версии книг - скачать
Книги
 
"Гарри Поттер" в Церкви: между анафемой и улыбкой Версия для печати Отправить на e-mail
Оглавление
"Гарри Поттер" в Церкви: между анафемой и улыбкой
Были ли античные мифы в средневековой школе?
Демонична ли нелюдь?
Сказка – гробница мифа
На что намекает “Гарри Поттер”
Сатанистка Роллинг
Когда стыдно быть православным…
Правда “Гарри Поттера”
Налево пойдешь…Направо пойдешь…
Сноски
Предыдущая страница   Следующая страница
<< В начало < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > В конец >>

Демонична ли нелюдь?

Критики волшебных сказок исходят из формулы, уместной в богословии, но вряд ли применимой к литературоведению. Эта формула гласит, что существо, наделённое разумом, но при этом не являющееся ни человеком, ни ангелом, несомненно является бесом. Третьего не дано. “Выдуманные персонажи не из Ангельского мира, значит, по отношению к человеку они враждебные духи… Третьего здесь быть не может… С принятием Православия русский человек научился тому, что воистину добрыми по отношению к человеку могут быть только Бог и чины Ангельские. Мир духовный разделён чёткой гранью: есть добрые духи – Ангелы, и злые духи – служители сатаны… Христианство научило нас, что добро и зло не могут друг другу помогать»[44], – пишет православная публицистка о русских сказках, забыв, что в них и черти, и баба Яга нередко помогают “добрым молодцам”.

Но вот, например, всем известная сказка “Морозко”. Её главный герой (как видно и из названия) – не бедная девочка, а именно Морозко. Кто он? Человек? – Нет. Ангел? – Тоже не так. Сестёр Марфутки он заморозил до смерти, а старик (отец Марфутки) потом “внучат Морозком стращал”[45]. Злой ли он бес? И это не так. Кто же? – Да просто Дед Мороз (в других вариантах этой сказки он так и именует себя). В иных мифах есть “бог солнца”, а у нас был “дух мороза”.

А что касается “Третьего здесь быть не может” – то это верно применительно к богословскому трактату. А в сказке могут быть свои системы координат и измерений. Ну, кто такой Чебурашка? Даже страшно представить, что напишут о нем такие богословицы, попади он к ним на зубок. С хоббитами они разделались мгновенно – на зависть оркам-урукхаям: “Герои Толкиена – очередная нелюдь, гномы, хоббиты. Как будто бы гномы – добрые и светлые существа. Как будто бы им присуще стремление к добру, как будто бы они могут ненавидеть то, что их породило”[46]. Толкинисты отдыхают. Такой ярой веры в реальное существование хоббитов нет даже в их среде. А тут так прямо сказано: хоббиты существуют, и порождены они сатаной. А не писателем по имени Толкиен.

С помощью формулы “третьего не дано” легко разгромить хоть “Властелина колец”, хоть “Гарри Поттера”. Но эта формула камня на камне не оставит и от поэзии, и от фольклора, и от всех вообще сказок… Она настолько узка, что в ней нет места для детства.

И тут уже именем Того, Кто сказал “если не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное”, я заклинаю этих богословиц: уймитесь! Я верю, что вы уже не коммунистки, что вы уже усвоили азы богословия. На правах профессора богословия я ставлю вам “пятёрку”. Но помните: жизнь – это университет, а не только факультет богословия. Поэтому теперь, отдав катехизису – катехизисово, верните же детям – детство.

Впрочем, и на богословском факультете можно узнать кое-что интересное о “нелюди”.

В “Жизни Павла Пустынника”, написанной блаж. Иеронимом Стридонским в 374 году, есть удивительное место. Св. Антоний Фиваидский, по вдохновению свыше, идёт отыскивать этого Павла, ещё раньше Антония сделавшегося отшельни­ком в той же пустыне и являвшегося, таким образом, в некотором роде старшим по длительности благочес­тивого подвига. “Как только занялась заря, почтенный старец, поддерживая посохом свои слабые члены, ре­шает идти в неведомый путь. И уже пылал сожигающим солнцем полдень… вдруг увидел он полу­лошадь и получеловека, существо, у поэтов называе­мое Гиппокентавром. Увидев его, он спасительным зна­менем осенил чело своё. “Эй ты, – сказал он, – в какой стороне обитает раб Божий?”. Тот бурчал что-то варварское, скорее выворачивая слова, чем произнося их, и старался выразить ласковый привет щетинистым ртом. Потом протянутой правой рукой указал путь и, проносясь окрылённым бегом в открытых равнинах, скрылся из глаз удивлённого отшельника. Не знаем, было ли это наваждение дьявола, чтобы устрашить его, или же пустыня, плодовитая на чудовищ, породила также и этого зверя. И так изумлённый Антоний, рассуждая с собой о случившемся, шёл дальше. Про­шло немного времени, и вот он видит среди каменис­того дола небольшого человека с крючковатым носом, с рогами на лбу, с парою козлиных ног. Антоний при этом зрелище, как добрый воин, взял щит веры и броню надежды. Тем не менее упомянутое животное протягивало ему пальмовые плоды на дорогу, как бы в залог мира. Увидев это, Антоний задержал шаг и, спросив, кто он такой, получил ответ: “Я – смерт­ный, один из обитателей пустыни, которых языче­ство, руководясь многообразным заблуждением, чтит под именем Фавнов, Сатиров и Инкубов. Я исполняю поручение собратий моих. Мы просим тебя, чтобы ты помолился за нас нашему общему Господу, о котором мы знаем, что Он некогда приходил для спасения мира. По всей вселенной прошёл слух о Нём”. Когда он сказал это, престарелый путник изобильно оросил лицо слезами, которые исторгала радость из его сер­дца. Он радовался славе Христа и гибели Сатаны” (PL XXII col. 22-23)[47].

Для меня это не свидетельство о реальном существовании кентавров и фавнов. Но это вполне аутентичное свидетельство о мировоззрении блаж. Иеронима. Это свидетельство того, что сей святой муж мог допустить существование (хотя бы на страницах христианской литературы) таких персонажей языческих мифов, которые, тем не менее, просят молиться о них Христу. Бес-то этого точно делать не стал бы…

И ещё это свидетельство о том, какие неожиданности могут происходить на пути воцерковления образованного человека. Иероним был образованнейшим человеком. Редчайшее в те времена явление: Иероним владел тремя языками – латынью (даже св. Григорий Богослов латыни не знал), греческим (блаж. Августин и преп. Ефрем Сирин не знали греческого) и еврейским (кроме св. Епифания Кипрского, его из отцов вообще никто не знал). Он дышал воздухом классической культуры, и греко-римских языческих авторов цитировал не реже, чем христианское Писание. Но то, что было естественно в Риме, оказалось странным в палестинской пустыне, где Иероним стал учиться монашеству. Он прилагал суровые усилия, чтобы понудить себя к согласию со всем, что говорили ему монахи. Обещал забыть прелестную красоту языческой риторики… И – не мог этого сделать.

Порой ему надоедало смиренничать – и его ум восставал: “Святое невежество хорошо только для себя; и поскольку оно устрояет Церковь святостью жизни, постольку же вредит ей тем, что не может сопротивляться нападающим на неё” (PL XXII col. 542); “За что терзают меня враги мои и против молчащего хрюкают эти жирные свиньи? Ведь для них вся наука, больше того, вершина всякой мудрости состоит в том, чтобы поносить чужое и доказывать неверие древних даже до потери собственной веры. Моё же правило: читать древних, одобрять некоторых, усваивать, что хорошо в них и не отступать от веры Церкви кафолической” (PL XXII col. 980); “А что ты в конце письма спрашиваешь, зачем я в своих сочинениях иногда представляю примеры из светских наук и белизну Церкви оскверняю нечистотами язычников, – на это вот тебе мой краткий ответ… пожалуйста, скажи ему, чтобы он, беззубый, не завидовал зубам тех, кто ест, и сам, будучи кротом, не унижал зрения диких коз” (PL XXII col. 669)…

С другого конца Империи ему вторил его старший собеседник св. Григорий Богослов, которого так же донимали “ревнители”: “Вы нудите нас к совершенству, как будто бы не обязавшихся служить чем-либо людям. Как мрачен и бледен ты, юноша! Никто, по твоему, не берись за плуг, не плати податей, никто не заботься о пропитании родителей; но были бы у тебя густая борода и волосяная одежда, которая бы натирала шею, и тогда предлагай новые догматы! А если говоришь против правил языка и мечешь во всякого камнями, то ты – ангел, у тебя и волосы имеют не малую силу”[48]. “И натянутая тетива требует послабления… Стихи мои  вмещают в себе нечто дельное и нечто игривое. В них иное из нашего учения, а иное из учений внешних… если это маловажно, сделай сам что-нибудь более важное… Какой слепец узнавал видящего? Кто, не двигаясь с места, догонял бегущего?.. Недавно была обезьяна, а теперь стала львом?.. И ты, ревнитель строгости, нахмуривающий брови, и самоуглубляющийся в себя, разве не подкладываешь сладостей в кушанье? За что же охуждаешь мою речь, дела ближнего измеряя своею мерой? Не сходятся между собою пределы Мидян и Фригиян; не одинаков полёт у галок и орлов”[49]. “Но что и против кого пишешь ты... Пишешь против человека, которому так же естественно писать, как воде течь и огню греть. Какое безумие... Коня вызываешь, дорогой мой, померяться с тобой в бегу на равнине; бессильной рукой наносишь раны льву”[50]… Что, неожиданно встретить такие экспрессивные самооправдания у святых? Плохо это вяжется с ожидаемым у них “христианским смирением”? Что ж – мир Церкви действительно многообразен и таит в себе много неожиданностей…

Но иногда Иероним в своём жажде опрощения всё же всецело доверял “простецам”, и тогда фольклор он принимал[51] за церковную истину.

Эта его доверчивость и оставила заметный – и интересующий нас – след в истории западной литературы, прописав в ней фавнов и кентавров по разряду “див”, а не “бесов”. Ведь слова блаж. Иеронима были произнесены в ту пору, когда каноны христианства только формировались – и потому оказали серьёзное влияние на мир европейской культуры.

Вслед за Иеронимом и другой человек, ставший “учителем Церкви” для западного мира – живший в VII столетии архиепископ Исидор Севильский (архиепископ, председательствовавший на Толедских соборах 619 и 633 годов и энциклопедист) – верил в  фавнов и сатиров (и считал, что дикари являются их потомками)[52]. На книгах Иеронима и Исидора взращена западная христианская культура. Это означает, что её художественный мир не двуцветен, а пёстр…

Впрочем, и русские церковные люди не всегда ставили знак равенства между персонажами языческих мифов и библейским сатаной. В русских сказках XVIII столетия былины переплетаются с пересказами греческих мифов. В итоге в “Повести о славном князе Владимире Киевском солнышке Всеславьевиче и о сильном его могучем богатыре Добрыне Никитиче” мы читаем: “Нимрод – царь вавилонский, который был исполин из числа воевавших противу Перуна, и притом великий чаро­дей. Когда они громоздили горы на горы, желая изойти на небо и овладеть жилищем богов, при низложении всех их громовым Перуновым ударом остался жив только один Нимрод, ибо ему отшибло только ногу. Он успел схватить отломок громовой стрелы и скрыться с оным в ущелии земном. Из сего отломка с помощию своего чародейного искусства сковал он копие сие, но гнев богов постиг его за сие святотатство... Когда Кир погиб от руки царицы саков, копьё сие похищено волхвом Зороастром. Сей по зависти, что Нимрод возмог достать часть божественного Перуна и сделать таковое непобедимое оружие, хотел оное уничтожить… Он воздвиг волхвованием железного исполина, препоруча ему убивать всех мимоходящих... Сего волшебного исполина раздробил дубиною одноглазый исполин Аримасп. Прове­дав от славного волхва Хорузана о месте, где копие хранит­ся, достал оное…”[53].

Вопрос: для автора и слушателей этой былины все ли её персонажи, упомянутые здесь, были демоничны? Считали ли они, что всё это – борьба демонов между собою? Эти волшебные повести, конечно, не вероучительная литература.  Но если уж давать оценку сказкам Ролинг – то надо давать ей оценку через сравнение с другими произведениями её жанра, а не через сравнение с катехизисом.

Это понимал лучший ум Русской Церкви XIX века – св. Филарет, митрополит Московский. В одном спектакле, представленном на его суд, кудесник восклицал: “Слава, сатана!” Св. Филарет счёл нужным устранить эту реплику – на том основании, что “чтители Перуна и Белбога не славят сатану именно”[54].

Ну, у нас-то обычный студент или семинарист об этих страницах русской книжности не помнит. А вот в английской литературе эта тема не-бесовской не-люди звучит громче.

В английской культуре сложились несколько иные отношения с фольклором, нежели в русской книжности. В русской церковной литературе больше строгости. Все персонажи народных дохристианских верований были безо всяких исключений отнесены к миру демонов, сознательных и упорных Божьих врагов. Английская христианская книжность сочла возможным сделать здесь различения. Некие “духи природы” остались в каком-то своём, “автономном плавании”. Эльфы и гномы присутствуют здесь в качестве “соседей по планете” – с теми же проблемами, что и люди, без претензий на власть над людьми и без требований поклонения себе со стороны людей. Им тоже не всегда ясно, что добро и что зло. Им тоже, как и людям бывает трудно всегда жить в добре, но, как и люди, они боятся беспримесного зла.

В поразительной повести Клиффорда Саймака “Братство талисмана” (поразительной потому, что она являет собой редчайший пример христианской проповеди в жанре фэнтэзи) на Земле воцаряется воинство сатаны. Оно уничтожило все древние списки Евангелия. Епископ с горечью оценивает положение: “– Свет уходит, – говорил он, – уходит из всей Евро­пы. Я чувствую, что мы погружаемся снова в древнюю тьму”. Повествователь продолжает: “В архиепископе иногда бывало что-то ханжески-болт­ливое, но он вовсе не был глуп. Если он торжественно заявил, что свет уходит, значит, можно предположить, что это так и есть: свет уйдёт и вползёт древняя тьма. Церковнослужитель не сказал, почему доказательство подлинности манускрипта может сдержать приход тьмы, но теперь Дункан сам понял: если будет точно доказано, что человек по имени Иисус действительно жил две тысячи лет назад и говорил то, что передано нам как его слова, и умер так, как говорит Евангелие, тогда Церковь снова станет сильной, а у сильной Церкви будет власть отогнать тьму. Ведь две тысячи лет она была великой силой, говорила о порядочности и сострадании, твёрдо стояла среди хаоса, давала людям тонкий тростник надежд, за который они могут уцепиться перед лицом кажущейся безнадёжности”. И вот Дункан (рыцарь-христианин) вступает в борьбу с силами Зла. С единственным древним евангельским манускриптом он пробирается по оккупированной стране… И ему в его странствиях помогают маг, гоблин, грифон… Гоблин так объясняет, почему он решил помочь христианину: “– Мы не можем любить вас. – Вы ненавидите нас, так почему же вы предлагаете нам помощь? – Потому что мы ненавидим разрушителей ещё сильнее, чем вас. Что бы ни думало ваше глупое человечество, разрушители – не наш народ. Мы очень далеко отстоим от них. Для этого есть несколько причин. В этом вторжении разрушителей мы страдаем вместе с людьми, может, чуть меньше, потому что у нас есть своя маленькая магия, которой мы поделились бы с человечеством, если бы оно захотело принять нас. Итак, мы ненавидим разрушителей больше, чем людей, и именно поэтому хотим помочь вам”.

Таков же расклад сил в сказочных мирах Льюиса. В его “Мерзейшей мощи” перед лицом сатанинского зла к людям приходят неожиданные помощники: “Тогда ещё жили на Земле нейтральные существа… – Нейтральные? – Конечно, разумное сознание или повинуется Богу, или нет. Но по отношению к нам, людям, они были нейтральны. – Это ты про эльдилов… про ангелов? – Слово “ангел” не однозначно. Строго терминологически, они – силы. Но суть в другом. Даже эльдилов сейчас легче разделить на злых и добрых, чем при Мерлине. Тогда на Земле были твари… как бы это сказать?.. занятые своим делом. Они не помогали человеку и не вредили. У Павла об этом говорится. А ещё раньше… все эти боги, феи, эльфы… общение с ними могло быть невинным, но небезопасным. Они как бы сортировали тех, кто вступал с ними в контакт. Не нарочно, они иначе просто не могли. Мерлин благочестив и смирен, но чего-то он лишён. Он слишком спокоен, словно ограбленная усадьба. А всё потому, что он знал больше, чем нужно. Это как с многожёнством. Для Авраама оно грехом не было, но мы ведь чувствуем, что даже его оно в чём-то обездолило… Именно эльдилы открыли Рэнсому, что существует заговор против человечества. Более того, именно они советуют ему, как бороться…”

Так и в фантастических мирах Толкиена.

Так и в волшебном мире, который создала Ролинг. Не будем забывать, что книга написана англичанкой[55].

Мы можем с ней не соглашаться, но просто нельзя возводить на человека напраслину: то, что может показаться неуместным, запредельным с точки зрения русской книжно-христианской традиции (хотя и она знала описания “див”, подобных тем, которыми полны страницы “Сказания об Индийском царстве”) совсем не является таковым в глазах автора, воспитанного в традициях английской культуры.

Не бесами порождены хоббиты и эльфы, а детской и народной фантазией. А фантазия – вещь, ребёнку необходимая. И не надо советы, некогда данные монахам, перенаправлять на детей (мол, “Соборная мудрость отцов Церкви решительно протестует против злоупотребления воображением. Такое действие воображения может привести к тяжким случаям духовного заблуждения, или прелести”[56]). Ибо тут уместен вопрос: а к чему приведёт вытравливание из детей дара фантазёрства?

Вот в редакцию “Православной беседы” пришло письмо некоей читательницы, чьей дочери в школе задали сочинение на тему “Что бы я сделал, если бы был волшебником”. “Вы только подумайте, какая удивительная тема! – замечает отвечающий на это письмо московский педагог о. Алексий Уминский, – Какой простор для доброй детской души, чающей подарить что-то миру, поделиться с другими теплотой. Но что пишет эта ревностная не по разуму мамаша? Она с восторгом пересказывает тщательно воспитанную в дочери псевдодуховную и абсолютно недетскую реакцию: “Я не хочу быть волшебником! Все волшебники – колдуны, а колдовство христианам запрещено!”. О чём говорит в этот момент ребёнок? Стойко исповедует свою веру? Да нет, это вовсе не та принципиальная исповедническая позиция, которую силится отыскать мать в словах своей дочери. Это совершенно безответственная и даже трусливая реакция, облечённая во внешне благочестивую форму. Это приговор матери, отобравшей у ребёнка его невинное детство. Понимаете, если сказать детям о том, что все волшебники – колдуны, а эльфы и гномы – бесы, то при этом нельзя достигнуть ничего другого, кроме как подорвать их душевные силы. От этого их идеалистическое детское видение мира мгновенно не изменится на взрослое. Просто в сознании будут разрушены их детские категории добра и зла, борьбы, преодоления, улучшения мира. Им станет просто лень что-либо придумывать, о чём-либо мечтать. Ну зачем, право, попусту тратить время, если волшебство возбраняется, а реальных возможностей нести радость в мир нет? То есть рассуждать-то они, возможно, станут и по-взрослому, а внутри души – пустота. Та пустота, которая по мере взросления скорее всего заполнится цинизмом, отрицанием на этот раз и маминых ценностей...”[57].

И с чем останутся дети? В такой стерильной атмосфере останется ли с ними их детство и детскость? И когда они узнают о том, кто и почему лишил их детства – останутся ли они сами в Церкви?

Итак, нет оснований предполагать, будто “книга была написана с целью воспевания демонических чар”[58]. Во многих сказках граница проходит не между людьми и волшебниками, а между добрыми волшебниками и злыми колдунами. В этом смысле сказка Ролинг опять же традиционна.

“Теперь о язычестве. Вспомним апостольское определение – “Поклонение твари, а не Творцу” – и всё станет на свои места. В книгах о Гарри Поттере нет “поклонения твари”. Там вообще нет поклонения; если там и присутствует Бог – то в виде фигуры умолчания. В этом плане можно сказать, что Роулинг пошла по пути Толкиена: в его книге Промысел Божий тоже не выпирает, отчего и звучат многочисленные обвинения в “неоязычестве”. Обвинители не останавливаются ни на минутку, чтобы чуть-чуть шевельнуть мозгами и вспомнить: основной критерий язычества – поклонение богам, а не Богу, чего ни у Роулинг, ни у Толкиена в помине нет. Конечно, христианского послания, сознательно заложенного в текст, у Роулинг нет тоже. В отличие от Льюиса, она не писала апологетической сказки; в отличие от Толкиена, она не настолько христианка, чтобы религия пронизала её сказку исподволь. Она писала просто сказку. А поскольку мир, нашедший отражение в её сказке, предельно секуляризован, то и мир Ролинг секуляризован тоже. Этого нельзя не замечать, и апологеты Ролинг, я считаю, не должны это замалчивать. В этом плане основное достоинство “Гарри Поттера” – то, что этот мир отражён верно. “Я - ваше зеркало”, как говорил Уленшпигель. Малфои и Дурслеи – как раз и есть настоящие современные язычники, поклоняющиеся успеху и достатку. Они бывают смешны, но главным образом отвратительны. Вольдеморт и его сторонники – безусловные сатанисты. Пусть Сатана не называется своим именем, он, как и Бог, фигура умолчания – но modus operandi Вольдеморта в точности совпадает с образом действий Врага. Современные стоики, противостоящие ему – Дамблдор, Гарри, Хагрид, МакГонаголл и Люпин – выглядят несколько потерянными и обречёнными. “Если мы будем делать всё, что сможем – Лорд Вольдеморт никогда не победит” – вот их программа-максимум. Как секулярный стоик, Джоан Ролинг достаточно честна и умна, чтобы понимать: на окончательную победу над злом – без Бога – рассчитывать нечего. И это тоже урок, который должен извлечь для себя христианин. Не нужно прятать от детей книгу о Гарри Поттере. Нужно просто не забывать перечитывать с ними Евангелие”[59].


Предыдущая страница   Следующая страница
<< В начало < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая > В конец >>
 
Страница сгенерирована за 0.002639 секунд